Большинство художников тратят всю жизнь на учёбу, профессиональную подготовку, борьбу, освобождение и новые поиски — и лишь на склоне лет, быть может, обретают ту почти неосознанную уверенность. Михаил же именно с неё и начинает. Он пишет ту форму мира, что рождается в момент, когда мир вливается в его взгляд. Ту свободу, ту непосредственность, ту не требующую раздумий уверенность, к которой большинству художников нужна целая жизнь, чтобы прийти, — Михаил обладает ею с самого начала.

Перед работами Михаила легко поддаться мимолётной иллюзии: мир на холсте кажется проще самой реальности — и одновременно богаче её. Люди, растения, натюрморты, дома, интерьеры и улицы входят в картину яркими, отчётливыми формами, не скованные ни строгой перспективой, ни устоявшимися представлениями о цвете. Кажется, будто они были отобраны одним-единственным взглядом и обрели на холсте иной способ существования.

В творчестве Михаила искусство словно возвращается к своей изначальной сути — к способности видеть. Проникая в его взгляд, действительность перестраивается под воздействием сильного и непосредственного личного переживания и, преображённая богатым воображением, становится линией, цветом, формой и пространством — в итоге складываясь в удивительный мир, принадлежащий ему одному. Всякая вещь, вошедшая в картину, уже прошла через его чувство и выбор, обретя новую форму и новую жизнь.

Эта свобода пространства и формы вовсе не означает утраты порядка. Напротив — работы Михаила нередко обладают поразительным чувством равновесия и внутренней упорядоченности. Композиция может быть насыщенной, но при этом гармонично выстроенной; особенно это заметно в цвете — его палитра почти чиста, но таит в себе необычную слаженность. Словно у самого цвета есть свой язык, а Михаил просто умеет его понимать. Это врождённое чувство цвета и композиции — порядок, рождающийся прямо на кончике кисти, минуя рассудок.

И этот порядок, созданный взаимодействием цвета, линии и пространства, придаёт работам Михаила особую жизненную силу. В его картинах мир никогда не застывает. Растения тянутся вовне с внутренней силой, между предметами натюрморта возникают тонкие переклички, архитектура и интерьер переплетаются друг с другом, цвета взаимно приводят друг друга в движение, а линии — словно невидимый ритм — связывают разные части картины воедино. Даже неподвижное полотно способно передать ощущение непрерывно длящегося движения. Поэтому картины Михаила — это не набор предметов, а скорее непрестанно разворачивающийся «театр мира».

И потому вернее было бы сказать не то, что он изображает мастерскую, а то, что он пишет целый мир; не то, что он пишет «натюрморт», а то, что он сохраняет саму жизнь. Все эти многочисленные вещи вместе образуют своего рода память о существовании.

И зритель оказывается уже не просто перед картинами. Мы оказываемся перед миром, который продолжает происходить у нас на глазах, — мы входим в комнату, где день за днём живёт молодой художник, в комнату, наполненную образами и памятью. Он пишет свой собственный мир — но щедро открывает его нам.

Каждый его мазок ложится без малейшего колебания, цвет ложится почти без исправлений — будто художник заранее увидел в душе некий итог. Он вкладывает всю свою искренность в то, чтобы запечатлеть чувство встречи внутреннего мира с внешним, выражая непосредственным, простодушным языком, не скованным никакими канонами, самое чистое, естественное и непосредственное состояние жизни. Храня в себе наивность и простоту души, верность любви и мечту о прекрасной жизни, он вносит в своё творчество почти детскую непосредственность. Порой один лишь чистый взгляд, одно лишь стремление к красоте, одна лишь неостывающая любовь к жизни — уже сами по себе способны стать силой искусства. Когда художник смотрит на мир незамутнёнными глазами и чувствует жизнь искренним, свободным и простым сердцем, созданное им произведение способно стать стихотворением, музыкальной фразой — и подарить зрителю красоту и душевное утешение.

Живопись Михаила, быть может, вовсе не пытается сказать нам, что есть мир на самом деле. Он просто возвращает нам мир заново — чтобы мы снова его увидели. В живописи Михаила Калюты искусство тем самым возвращается к своему почти изначальному состоянию: смотреть, чувствовать и затем — творить.

А Михаил своей кистью приглашает нас войти в этот удивительный мир — подлинный, свободный, неведомый и вместе с тем такой знакомый. Он продолжает расти и не требует поспешных объяснений, а лишь внимательного взгляда.